mrs_mcwinkie (mrs_mcwinkie) wrote,
mrs_mcwinkie
mrs_mcwinkie

Гражданское общество — это когда не бывает чужих детей и чужих бед

Оригинал взят у filantrop_ru в Гражданское общество — это когда не бывает чужих детей и чужих бед
Очень хорошая статья про волонтеров и обыкновенное человеческое соучастие в "Коммерсанте".

Толе пять лет, всю свою жизнь он пролежал в кроватке с металлической решеткой. У него ДЦП. Он может двигать руками и ногами, но вставать и сидеть не может. У него большой живот, а все остальное очень тонкое и хрупкое. Одна наша медсестра говорит, что он похож на крылья ангела. Я не знаю, какие крылья у ангела, и не знаю, где она видела эти крылья, но ее сравнение мне нравится.

А еще Толя слепой. И он все время тычет пальцем в свой невидящий глаз — до боли и крика. Медсестра говорит, что это такая форма психического расстройства. Толя не разговаривает, а только мычит и кричит. Нет, не так. Обычно он молчит. Если в боксе тишина, значит, у Толи все нормально. Если ему что-то не нравится, он стонет. А если чем-то возмущен, то кричит. «Все нормально» — это когда его никто не трогает. Но не трогать нельзя. Ребенка надо вымыть, переодеть, покормить. От любого прикосновения Толя начинает недовольно мычать. Если начинают раздевать, то кричит, а когда вынимают из кровати и несут купать, он уже заходится в крике.

Я его боялась. Старалась обходить этот бокс. Я не знала, что с ним делать.



Первое время я ходила только к здоровым детям. То есть к относительно здоровым. Я понимала, что им нужно и что я могу сделать. Искупать, накормить, поиграть, почитать. Если ребенок встает — поводить его по боксу, чтобы он ножки разрабатывал. А если он ходит, то просто спустить на пол — и пусть ходит, пока я занята в боксе. В детских больницах Москвы нет специальных ставок нянечек для детей-отказников, а медсестры не успевают ухаживать за детьми так, как это необходимо.

Для полуторагодовалого ребенка, умеющего ходить, жить круглые сутки в кровати за решеткой — ад. Ксюша в больнице уже четвертый месяц. На ее этаж я попала примерно через пару недель после ее поступления. К этому времени она привыкла послушно стоять целыми днями в своей кровати, прислонясь лбом к стеклянной стене бокса, и смотреть на проходящих по коридору людей. Я надела на нее туфли — и девочка, которая две недели молчала, сказала: «Гулять». Она «гуляла» часа полтора, пока мы купали остальных детей и кормили их ужином — кого из ложки, кого из бутылки. А потом пришло время нам уходить, и Ксюша оказалась снова за решеткой. И из-за нее кричала это свое «гулять», топала ногами, тянула к нам руки.

— Вот зря вы,— сказала медсестра.— Не надо ее пускать на пол.

Я тогда ушла расстроенной. А потом стала приходить к ней пораньше и проводить в этом боксе больше времени, чтобы она могла гулять подольше. Она все равно плакала, когда я уходила, но я придумала, как быть. Примерно за полчаса до ухода я доставала книжку, начинала читать и потихоньку усаживала ее обратно в кроватку. Она отвлекалась на картинки и забывала про то, что гулянье закончилось.

Вот в этом боксе вместе с Ксюшей и лежал Толя. Он поступил гораздо раньше и давно вылечился от простуды но почему-то оставался в больнице. Вообще там много таких детей, у которых либо с документами проблемы, либо определить их некуда.

Почти месяц я боялась подойти к Толе. Когда нужно было его кормить, я звала свою подругу, тоже волонтера. И когда нужно было его мыть, я ее звала. Мне не нравилось, что я так поступаю, но страх был сильнее.

Я боялась не только Толи. На другом этаже (я ходила туда реже, только в те дни, когда не хватало волонтеров) был шестилетний Саша. Он умел ходить, но больше ничего делать не мог. На двери бокса обычно не пишут диагноз хронического заболевания — только острого, с которым ребенок поступил в больницу. Медсестра сказала, что мальчик поступил из интерната для психоневрологических больных. И вот я кормила из бутылки грудных детей в соседнем боксе, а Саша исподлобья наблюдал за мной через стеклянную стену и время от времени стучал в нее головой. Было время ужина, детей в других боксах тоже уже кормили, а к Саше никто не приходил. Его тарелка с кашей стояла за стеклом, над ней поднимался пар. И он стал биться о стекло сильнее, биться своим лбом. Потом еще сильнее. Я понимала, что надо оставить сейчас малышей и пойти к нему. Но боялась. И тут к нему пришла моя подруга. Она только еще отпирала дверь, а он уже запрыгал, засмеялся и захлопал в ладоши.

В следующий раз вместе с подругой к Саше пошла и я. Оказалось, он очень любит купаться. Он может сидеть в ванне хоть час, стучит ладошками по воде и радуется. Он любит слушать, когда ему читают. Мы думали, он ничего не понимает, а он понимал. Когда в книге говорилось про птиц, он смотрел на окно, когда про свет — поднимал глаза на потолок. Если бы не брошенность, он, наверное, мог бы жить иначе, учиться в какой-нибудь коррекционной школе. Но родители его бросили, а чужие люди, как и я, боялись и обходили стороной. Только моя подруга не боялась. Она рассказывала про него другим волонтерам, и они тоже стали к нему приходить. А потом его увезли обратно в интернат.

Наша медсестра верующая. Мы как-то говорили о том, почему так много несчастных, больных, брошенных детей. «Они появляются для того, чтобы мы проснулись»,— сказала она. К слепому Толе мне пришлось подойти. В тот день не было моей подруги. Я боялась одна его купать, хотела только протереть салфеткой, но тут зашла медсестра и сказала: «Ну, искупайте нашего Толяна, давно его не мыли». И помогла мне. Это было тяжело, но мы справились.

Когда я укладывала его обратно в кровать, он еще стонал, но успокаивался, и я вдруг поняла, почему он так кричит в ванне и когда его переодевают. Во всем, что приходит извне, для него есть угроза. Эта железная кровать с решеткой — единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Он провел в ней всю свою жизнь. Жизнь, которую он не видит.

Я погладила его по голове. Это он иногда позволяет. Он снова мучил рукой свои слепые глаза — может быть, он понимает, что с ними что-то не так, с этими глазами,— и я осторожно взяла его руку в свою. Он сжал ладошкой мой указательный палец и затих.

За полчаса до ужина, когда все дети уже хнычут и требуют еды, он глубоко и спокойно заснул. Я перестала быть для него чем-то чужим и опасным. Это были, может быть, лучшие минуты в моей жизни. Потом он ел, слушал, как я ему пела, но это уже было потом. Я вышла из этого бокса другим человеком. Оказывается, чтобы понять человека в инвалидном кресле или слепого с палочкой на улице, надо только представить себя на его месте. И все делается ясно, и находятся силы и желание помочь.

Все это я пишу не о себе — о своей подруге, которая не боится. Боится, конечно, но всегда переступает через свои страхи решительнее и быстрее, чем я.

Она не ходит на митинги, почти не читает газет и не сильно следит за новостями. Она бренд-менеджер международной косметической компании, летает в командировки бизнес-классом, потому что так по статусу положено, у нее хорошая зарплата, квартира, машина. По выходным она ходит в детскую больницу — мыть полы, менять детям памперсы, купать их, кормить, читать им сказки. И она привела в эту больницу меня. И я думаю, что то самое гражданское общество, которое все сейчас так хотят построить, это она и есть. Таким и должно быть настоящее гражданское общество — бесстрашным, неравнодушным, никого не оставляющим в беде.

Я пишу о своей подруге, которая считает, что не бывает чужих бед и чужих детей. О других наших волонтерах, юных девочках и пожилых женщинах, которые научились не бояться. О медсестрах, для которых больница — это не работа, а жизнь. И о тех детях, которые приходят в этот мир, чтобы изменить его и нас.

Коммерсант

Tags: благотворительность, взаимопомощь, о жизни
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments